Архив писем

Первая серия писем. Поволжье.

 

 

Цивильск. 24 января 1942 г. «Наталка, здравствуй! Пишу из г. Цивильска Чувашской АССР, но скоро, наверное, буду отправлен на фронт. Прошло уже месяца четыре, как я не получал ниоткуда писем, так что ничего не знаю, где вы и что с вами, и от тебя ничего вообще не получал. Но я уже привык ни о чем не думать и не скучать. За время пребывания в Цивильске, я работал художником в клубе полка и даже успел сделать эскизы оформления клуба. Часть работы уже выполнена, я начал расписывать плафон. Но дописать, по-видимому, не удастся, — очень трудные условия: днем нет света, а вечером клуб занят. Но начал я хорошо. … Очень бы хотелось переслать тебе мои эскизы плафонов и панно. Панно – на тему «Александр Невский» и «Кутузов». Панно я не начинал, а Кутузова пришлось отдать Шугрину, он способный и ловкий художник, по мосховски. Но я очень рад, что мне все-таки удалось поработать. Стоят сильные морозы, и часто думаю о ребятишках. Где-то вы живете? Перед отправкой на фронт напишу еще через Томск, как мы условились, на Берникову. Слышал, что В.А. Фаворский с семьей уехал в Самарканд. Больше я ничего не знаю…В Москве, говорят, жизнь более или менее нормальная, но туда никого не пускают. Ну, живу я ничего, чувствую себя хорошо, здоров. Хотелось бы посмотреть на вас всех, но это невозможно, да я, признаться, стараюсь не расстраиваться. Надеюсь на тебя и Маму – вы сделаете все, что возможно. Глядя на здешних эвакуированных, их здесь много, — кое-как жить можно. Ну, всего хорошего. Целую всех. Скоро весна, будет теплее и станет легче. Обо мне не беспокойтесь, я все переношу сравнительно легко. Болел немного живот – объелся картошки во время ночевки в чувашской деревне. Ну, будьте здоровы, пишите. 24/1 42г. Папка. Г. Цивильск Чувашской АССР, п/я 072/25, или до востребования». На обороте клочка бумаги с рисунком отца его кисти руки написано: «Вот набросок с моей руки. Тоже, конечно, не то, но нет никаких возможностей или, может быть, сил, что бы хоть час в день поработать как следует. Но за это буду биться. Ну, всё, всего. Рисуй при малейшей возможности».

 

23 ноября 1942 г.

 

… И я снова сделал предложение о росписи и начал работать. С этого началась моя «слава» по полку и по бригаде. Сделал я много. И много хорошего и интересного, даже невозможно всего оценить. Этот период с 22 апреля до конца августа был одним из самых прекрасных периодов в моей жизни. Я все время писал с непрерывным успехом, пользуясь всеобщим уважением. Имею 3 благодарности по полку, одну от командира бригады и Грамоту от Верховного Совета Чувашской АССР, правда, мне ее еще не вручили. Ну а потом я уж забыл, что было: меня отправляли в строй, потом опять на работу. И вообще отношение изменилось, от былого величия не осталось следа. Вчера может быть в последний раз посмотрел свои росписи, и поразила меня их несовременность, в смысле того, что они просто прекрасные жемчужины, но среди холода, грязи и ругани совсем чужие, какие-то невинные девушки среди всеобщего разврата и упадка. А сейчас там коптят коптилки, дымят печки, брызгают грязью при мытье полов. Но ты думаешь, мне это больно? Нет, нисколько. Ты ведь знаешь мой характер, я смотрю на это как на неизбежное. Вот я здесь расписал 4 ленкомнаты и лестницу. В том числе 5 интересных плафонов, 2 больших композиции – Кутузов и Суворов, и много разных других вещей, просто трудно сосчитать. Об этом я писал тебе. В общем, здесь сделано вдвое больше, чем за всю мою жизнь, а может быть и больше. Написал я много и этюдов, и маслом, и акварелью, и два портрета маслом. За последнее время я сделал 5-6 скульптурных фигурок. И моя деятельность оборвалась на группе «моя семья», что я делал в Москве из гипса. Большинство своих работ я раздарил, а кое-что оставил у знакомых. Адреса их я тебе сообщал…

 

22 сентября 1943 г. «22 / 1Х 43 г. Так я тогда и не написал ничего. А пять дней пролетели так быстро, что я удивился. Мы делаем срочную работу – карту хода военных действий. А вечером не было света. Ты хочешь зарегистрироваться, так сказать, законным браком. Я ничего не имею против, только никак не соберусь посоветоваться с одним знакомым юристом, как это сделать. Сам я не знаю. А он – большой человек, начальник штаба, и его трудно поймать наедине, так как это – личный вопрос. Какое это имеет значение – я не знаю, но ты, наверное, имеешь какие-то неудобства. Так что я целиком иду навстречу. Ну, Мама уехала. Тебе, наверное, еще труднее в смысле хозяйственном… Сегодня закончил с обжигом и запатинировал под бронзу свою последнюю статуэтку. Они почти профессиональны. А в некоторых отношениях, композиции и живости движения, — лучше многих виденных мною. Но, к сожалению, приходится их отдавать в неверные руки. Сейчас, вечером, наклеил бумагу для эскиза. Завтра, если будет свет, начну работать, голова уже занята этим, и хочется скорее посмотреть, что из этого выйдет. И вообще мне снова хочется работать. Хочется мне еще написать пейзаж с озером и сухими стволами деревьев, а по земле растут иван-чай и мох-ягель. И еще два пейзажа, о которых я тебе писал. Наталка, что тебе делать с печкой, с козой и другими делами – я не знаю, что посоветовать. Я и раньше был непрактичным, а теперь и совсем нереальный человек. Ну, я спешу закончить письмо. Сейчас погаснет свет. Может быть, допишу завтра утром. Кругом меня горячо обсуждаются последние известия: Чернигов, Гомельское направление и другие. Мне не хочется их обсуждать, я не очень оптимистически настроен на скорый конец войны. Это будет еще длинная и тяжелая история. А скорый и хороший конец всем приятен, и я тоже буду очень рад, как и все, если война скоро закончится. Ну, до свидания. Как-нибудь карабкайся и крепись, и вообще не унывай. А старайся жить и в этих условиях; ведь ты знаешь, что и до войны большинство людей жили так, как ты сейчас живешь – без творческой работы, без перспектив. Будь здорова, целую крепко. Папка. Уже ясное осеннее утро 23 сентября».